Конфликт на Украине стал катализатором изменений в военной области, разрушив привычные представления о ведении боя. Классические стратегии, такие как танковые клинья, уступили место современным методам, основанным на использовании беспилотников и цифровых систем. В ближайшем будущем можно ожидать еще более значительных преобразований: армии мира вынуждены адаптироваться к условиям, которые ранее казались невозможными. Начало специальной военной операции (СВО) на Украине было ознаменовано устаревшими подходами, и о том, какие уроки были извлечены и как это повлияло на военную науку, поделился с «Лентой.ру» Андрей Демуренко, полковник Генерального штаба России в отставке.
«Лента.ру»: Каковы факторы, оказавшие решающее влияние на изменение характера войны в ходе боевых действий на Украине?
Андрей Демуренко: Важно отметить, что в 2022 году Россия начала специальную военную операцию, не обладая полным пониманием ее масштабов и специфики. Подготовка по многим направлениям, к сожалению, была недостаточной.
Это не обвинение, а скорее проблема командования, которое не смогло предусмотреть множество факторов — от формирования кадровых резервов до юридического обеспечения, включая мобилизацию и статус добровольческих формирований и частных военных компаний (ЧВК).
Некоторые из этих системных проблем остаются нерешёнными и по сей день.
Военные действия всё еще ведутся в значительной степени по старым уставам, а оперативное планирование основывается на устаревших теоретических моделях.
Иными словами, начало специальной военной операции можно считать неудачным.
Важно понимать, что ни военное, ни политическое руководство России не имело опыта ведения войны подобного типа. Некоторые высокопоставленные офицеры служили в Афганистане, другие — в Чечне или Сирии, но эти конфликты сильно отличались от того, что происходит сейчас.
Театр боевых действий в Украине уникален: это крупные города, промышленные зоны, хутора, открытые поля и леса.
Ни Россия, ни СССР не сталкивались с подобными условиями с времён Второй мировой войны.
Таким образом, ответ очевиден: главную роль сыграли новые технологии и вооружения.
— Можете пояснить?
— Новые технологии вместе с особенностями театра военных действий стали ключевыми факторами, определяющими тактику обеих сторон. В первую очередь это массовое использование разведывательных и ударных FPV-дронов, которые фактически взяли на себя часть функций артиллерии. Стратегические беспилотники, такие как «Герань», стали выполнять задачи дальнобойных ракет.
То же самое касается радиоэлектронной разведки и анализа больших данных с поля боя. Ранее эти системы не играли такой критической роли.
Отдельно следует отметить использование искусственного интеллекта, который с этого года начали внедрять в сочетании с разведывательно-ударными комплексами и для управления роями БПЛА.
Боевые действия 2022 и 2025 годов значительно отличаются друг от друга.
Мы готовились к действиям крупными группировками, изоляции районов танковыми клиньями — по лекалам середины и конца XX века. Но такая стратегия оказалась практически нежизнеспособной уже тогда.
— То есть классические общевойсковые бои ушли в прошлое? Что пришло им на смену?
— Традиционные концепции — такие как «концентрация сил», «участок прорыва», «изоляция района боевых действий» — утратили свою прежнюю значимость.
Планирование операций по схемам холодной войны или кампаний, подобных Ираку в 2003 году, уже невозможно.
Это касается и принципов комплектования, организационно-штатной структуры и базовой тактики.
Пример: еще в 1988 году я опубликовал статью в ведомственном журнале, в которой критиковал классическую тактику наступления стрелковой цепью под прикрытием БМП — основы общевойскового боя того времени. Мы, а также ряд других теоретиков, предлагали внедрять тактику мобильных огневых групп, разработанную американцами во Вьетнаме: бой ведется мелкими группами, которые действуют под прикрытием высокоточного оружия и смежных подразделений.
Командующий округом тогда высмеял эти идеи и опубликовал опровержение. И вплоть до начала СВО армия продолжала придерживаться старых подходов.
— Но сейчас именно эта тактика стала основой наступательных действий...
— Верно, её применяют как российские, так и украинские войска.
Проблема в том, что эти принципы до сих пор не отражены в официальных уставах. Это означает, что солдат, особенно срочников, продолжают готовить по устаревшим схемам.
— Как изменилась роль техники и огневой поддержки в этих условиях?
— Наступление крупными бронегруппами заменено работой с закрытых огневых позиций: техника сейчас служит поддержкой пехоты.
Командиры взводов и рот регулируют огонь, наблюдая за полем боя через камеры БПЛА и используя планшеты для расчета координат. Таким образом, ударные дроны и высокоточная артиллерия стали основными инструментами для непосредственного поражения, а техника на переднем крае — их прикрытием и средством для развития успеха. Это полностью меняет классическую тактическую доктрину.
Сегодня невозможно сосредоточить значительные силы на поле боя. Даже несколько танков или небольшая колонна в тылу будут мгновенно обнаружены радиоэлектронной разведкой и уничтожены дронами.
Концентрация сил, которая раньше была основой военной науки, превратилась в уязвимость. Теперь требуется максимальное рассредоточение и постоянное движение.
Это изменяет всю логику управления подразделениями и планирования операций.
— Это касается и артиллерии?
— Безусловно! Классическая «контрбатарейная борьба» в привычном понимании ушла в прошлое. Артиллерия уже не разворачивается батареями на стационарных позициях.
Корректней будет говорить о «контрорудийной борьбе»: дуэль одного орудия против другого или против системы с высокой точностью.
После нескольких выстрелов расчет должен немедленно сменить позицию, иначе его уничтожат.
— Насколько эти принципы применяются на практике?
— Реальность на поле боя всегда опережает теорию. Штурмовые подразделения вынуждены «прогрызать» оборону мелкими, высокопрофессиональными группами. Это касается как городских боев, так и боев на открытых полях и в лесах.
Каждый боец должен быть универсалом: он управляет гранатометом, занимается разминированием и управляет беспилотником, корректируя огонь. Группы прикрытия должны владеть разными типами высокоточного оружия. Требования к подготовке каждого бойца значительно возросли по сравнению с недавним прошлым.
На передовой необходимо соответствовать новым условиям, несмотря на устаревшие установки и программы подготовки в тылу.
Важно отметить, что это в первую очередь относится к европейскому театру военных действий. В пустыне, тайге или джунглях ключевые принципы будут иными.
— Политические цели военной операции влияют на характер боевых действий?
— Безусловно. Политические цели являются первичными. Например, если Израиль стремится предотвратить ядерную угрозу со стороны Ирана, он не будет вводить войска, а ограничится воздушными ударами. Это также справедливо и для России.
Конечная политическая цель определяет как масштаб, так и форму применения силы.
— Как изменилась система управления войсками на передовой?
— Система управления претерпела значительные изменения. В общем, оперативное звено управления практически исключено из процесса принятия решений. По сути, остались только два уровня — тактический и стратегический.
Это означает, что планирование и непосредственное управление боем осуществляется на уровне командира роты или, в лучшем случае, батальона.
Привлечение вышестоящих инстанций чаще всего оказывается бессмысленным.
Объясню. Командир бригады, корпуса или оперативной группировки, учитывая масштаб своей ответственности, не обладает тем объемом «сиюминутных» данных, которые имеются у офицеров на переднем крае. Он физически не может эффективно планировать маневр крупными силами в реальном времени. И это не его вина — сама концентрация таких сил стала смертельно опасной.
Таким образом, инициатива и ответственность смещаются вниз — к тем, кто видит поле боя через камеры дронов и планшетные терминалы.
В то же время удары по объектам стратегического значения — мостам, складам, узлам энергосистем и другим элементам критической инфраструктуры — по-прежнему планируются и санкционируются на уровне высшего военно-политического руководства.
Тактический уровень ведет бой за позиции, в то время как оперативный теряет своё классическое значение, а стратегический определяет цели с долгосрочным эффектом.
Эта модель отражает суть современной войны высокой интенсивности: децентрализация тактики при сохранении централизованного стратегического управления.
— Как изменился подход к логистике и снабжению?
— Подход к логистике претерпел кардинальные изменения, особенно в прифронтовой зоне. В глубоком тылу — на расстоянии сотен километров от фронта — система в целом осталась прежней: грузы доставляют железнодорожными составами и крупными автоколоннами, транспортные узлы работают по старым схемам.
Однако по мере приближения к линии фронта ситуация изменяется. Формирование колонн, даже на расстоянии 10–20 километров от передовой, стало крайне опасным.
Теперь доставлять боеприпасы, продукты и медикаменты в окопы и опорные пункты можно только мелкими партиями, преимущественно ночью.
На последнем отрезке пути солдаты часто переносят грузы вручную — это называется «караванами». Штурмовикам еще сложнее: в серую зону никто не принесет боеприпасы, пока группа не закрепится. Поэтому бойцам иногда приходится тащить по 40-50 килограммов снаряжения — и этого может быть недостаточно.
Причина — активное использование дронов и средств разведки. Склады вблизи фронта пришлось разбивать на множество микроскладов, а пункты снабжения рассредоточивать. Логистика последнего километра строится не по принципу эффективности, а по принципу живучести и скрытности.
— Какую роль играют беспилотники в этой новой системе?
— Даже если полностью очистить небо от вражеских дронов, темпы продвижения не увеличатся, поскольку дрон — лишь один из элементов высокоточных средств.
Основная нагрузка по-прежнему ложится на пехоту. Заменить её беспилотниками невозможно.
Не имеет значения, кто перед вами — профессиональный наемник или мобилизованный, в ближнем бою и захвате позиций всё равно придется полагаться на пехоту. БПЛА не способны выполнить эту задачу.
Тем не менее, борьба с беспилотниками стала одной из самых сложных и критически важных задач на поле боя. И, как ни парадоксально, наиболее эффективно с дронами противника борются другие дроны — своего рода «дроны ПВО», которые перехватывают и уничтожают более крупные беспилотники.
— Как изменилось психологическое состояние бойца? Какие качества стали критическими для выполнения задач и выживания?
— Признаюсь, даже меня, сына фронтовика и человека, прошедшего несколько горячих точек, современное поколение бойцов удивило — в положительном смысле. На специальной военной операции я служил в одном из подразделений Добровольческого корпуса. Бойцы там — в своем роде максималисты.
Они отчаянные, безрассудно храбрые и невероятно выносливые. Это не просто люди, а настоящие бойцы.
Эти качества являются основой, и они универсальны для всех времён. Но и навыки изменились. Современному солдату необходимо действовать по-другому: соблюдать современные требования маскировки, управлять БПЛА, корректировать огонь. На любой войне появляются новые умения — так было и в Великую Отечественную, когда владение винтовкой уже не считалось достаточным.
Ключевым моментом становится постоянное обучение и технологическая грамотность.
Современный боец — это не просто стрелок. Он одновременно оператор, разведчик и сапер.
Это не новшество. Так было всегда: на смену штыковому бою пришли траншеи и артиллерия, затем танки и авиация. Каждый технологический скачок выдвигает новые требования к навыкам. Новые конфликты неизбежно потребуют новых умений.
— Как специальная военная операция изменила представления о военно-промышленном потенциале государства?
— Российское военное руководство на протяжении 35 лет опиралось на индустриальную логику войны и готовило материальные резервы для крупного конфликта. Однако на этом пути были допущены ошибки. Предполагалось, что на хранении находятся большие запасы техники и боеприпасов, пригодных к немедленному применению. Реальность оказалась иной: значительная часть резервов оказалась небоеспособной. Это стало серьезным просчетом.
Тем не менее, выводы сделаны. Вопросы реальных материальных резервов теперь находятся под контролем на самом высоком уровне.
Главная задача сейчас — прогнозировать развитие современной войны и адаптировать оборонно-промышленный комплекс к новым требованиям.
За последние годы экономика демонстрирует высокую способность к адаптации: от обеспечения базовым обмундированием до развертывания массового производства беспилотников. Особенно заметен прогресс в тактическом снаряжении — разгрузках, бронежилетах, прицелах, приборах ночного видения. Модернизация происходит постоянно.
Будущее высокотехнологичных систем будет зависеть от того, насколько опыт их применения отразится в боевых уставах и технических руководствах.
— Что еще важно учитывать?
— Готовность промышленных предприятий. В военной экономике имеется концепция «теплого производства»: в мирное время конвейерные линии выпускают продукцию малыми сериями, совершенствуют образцы, но в случае необходимости могут перейти к массовому производству.
Такая гибкость и способность к быстрой мобилизации обеспечивают стратегическое преимущество в затяжном конфликте высокой интенсивности.
— Какую роль играют частные производители и волонтерские инициативы?
— Здесь важно разделять постоянное производство частных оборонных компаний и ситуативные усилия волонтерских проектов.
Общий тренд очевиден: будущее — за децентрализованными производственными сетями. Роль субподрядчиков будет только расти.
Главная задача — систематизировать, унифицировать и интегрировать эту продукцию в общую логистику и систему обеспечения.
Этот тренд характерен для всех ведущих армий мира. США уже давно идут по этому пути. Исключение составляют Китай и Корейская Народно-Демократическая Республика (КНДР). Однако Китай не вел масштабных войн в последнее время, и неясно, насколько его централизованная модель будет жизнеспособной. У КНДР, по имеющимся данным, продолжаются серьезные проблемы с производством современных и высокотехнологичных систем.
— Как нынешний конфликт обозначил пределы возможностей военных союзов вроде НАТО или ОДКБ — в организационном и политическом смысле?
— Подчеркну: это лишь моё личное мнение. По долгу службы мне приходилось взаимодействовать с представителями командования НАТО, и могу сказать: классическая блоковая система уходит в прошлое.
На смену ей приходит логика национальных государств, которые создают ситуативные военно-политические альянсы под конкретные задачи.
Это не «многополярный», а скорее «несколькополярный» мир, где существует несколько центров силы, но ни один из них не закреплён жёстко.
НАТО и ОДКБ уже переживают эрозию. Интересы их членов не совпадают, а внутренние противоречия нарастают, несмотря на риторику единства.
Будущие союзы могут строиться на различных основах — от конфессиональных до экономических.
Это уже происходит. Например, Турция реализует свою собственную экспансию на Ближнем Востоке и Кавказе, игнорируя позицию НАТО.
— Такая картина действительно напоминает вторую половину XIX века...
— Да, мировая политика циклична.
Когда США перестанут уделять НАТО первостепенное внимание, альянс, на мой взгляд, постигнет судьба Организации Варшавского договора (ОВД). Восточный блок держался на ресурсах и политической воле СССР.
Появятся новые коалиции и ситуативные союзы, которые будут формироваться и распадаться достаточно быстро, реагируя на изменения международной обстановки. Свежий пример — стратегическое партнёрство России и КНДР.
Это модель будущего: не вечные блоки, а гибкие альянсы для конкретных задач.
— Как в этой логике будет меняться глобальная военная доктрина России?
— Всё зависит от глубины анализа текущей войны. Я считаю, что её активная фаза на данном этапе геополитического противостояния близится к завершению.
После крупного конфликта всегда наступает период осмысления. В 1920-е годы СССР проделал огромную работу, изучая опыт Первой мировой и Гражданской войны, что дало плеяду блестящих военных теоретиков. Аналогичный процесс происходил в США после операций в Ираке в 2000-2010-е годы — разбор начинался ещё до формального окончания боевых действий.
Нам необходим такой же процесс: всесторонний анализ, формирование рекомендаций, затем реформа. На этой основе следует пересмотреть все доктрины, включая глобальную.
Но есть проблема: значительная часть высшего военного руководства — люди старой закалки, чьи взгляды порой слишком консервативны. До сих пор можно услышать мнение, что будущие войны вернутся к принципам крупных формаций прошлого века, и нам необходимо готовиться к действиям строго по уставам XX века.
Я с этой точкой зрения категорически не согласен.
Доктрина будущего не может быть ретроспективной. Она должна опираться на уроки настоящего, даже если эти уроки болезненны.
— Насколько актуальны классики военной науки — Сунь-цзы, Карл фон Клаузевиц, Александр Свечин? Не устарели ли они в эпоху дронов и ИИ?
— Базовые принципы, сформулированные классиками, не теряют своей актуальности. Они универсальны. Вопрос не в их значимости, а в правильном понимании. Их сила заключается в осознании законов войны: соотношение целей и средств, значение морального фактора, туман войны.
Классики не устарели — устаревает догматическое, буквальное понимание их трудов.
Тот, кто видит в них лишь опыт прошлого, проиграет, как и тот, кто следует им слишком буквально.
— Как вы видите боевые действия через два-три года? Какие ключевые моменты могут возникнуть в ближайшем будущем?
— Я настаиваю на том, что активная фаза текущего конфликта с высокой вероятностью завершится в течение нескольких месяцев. Однако это не означает, что оставшаяся часть Украины станет дружественной или нейтральной страной. Угроза возобновления полномасштабных боевых действий на этом направлении сохранится.
Тренды, о которых мы говорили, в ближайшие годы только усилятся. Ключевым фактором станут не только технологии, но и оружие на новых физических принципах.
Стратегическое преимущество получит та сторона, которая первой совершит качественный скачок в этой сфере.
Мы говорим о беспилотниках с энергоустановками, позволяющими находиться в воздухе десятки часов, гиперзвуковых комплексах следующего поколения и новых видах высокоточного оружия. Переломным моментом станет не само появление таких систем, а их массовое применение и интеграция в единые разведывательно-ударные сети.
Необходимо переосмыслить роль танков и тяжелой техники, разработать новые станковые гранатометы повышенной точности. Перед нами стоит множество сложных, но решаемых задач.
Война через два-три года станет ещё более дистанционной, высокотехнологичной и менее «очеловеченной» на фронте.
Чтобы сохранить паритет и двигаться к превосходству, России потребуется приложить значительные усилия, адаптируясь к этой новой реальности.
