Согласно оценкам, в период с 1945 по 1955 годы от отношений военных с местными женщинами родилось около 200-300 тысяч детей. При этом реальное количество может быть выше, так как многие женщины старались скрывать свои связи с иностранцами из-за страха перед общественным осуждением.
Софи Хуббе провела интервью с представителями 12 семей, в которых росли «дети оккупации», и с их потомками. Результаты ее исследований легли в основу книги «Воспоминания нежелательного поколения. «Дети оккупации» и их потомки ищут свои корни». В беседе с DW Хуббе рассказала о том, как ее герои пытались найти своих родных и как их прошлое все еще влияет на их жизни.
DW: Почему, несмотря на запреты, местные женщины вступали в отношения с военными?
Софи Хуббе: Женщины пережили ужасные времена: годы войны, лишения и потери. В обществе оставалось очень мало мужчин, так как многие погибли или были в плену. Союзные солдаты, пришедшие как победители, были молодыми и привлекательными, что создавало некое притяжение. Многие женщины вспоминают, что это были настоящие любовные связи. Запреты на общение существовали на бумаге, но в реальности их соблюдение оказалось затруднительным, так как люди продолжали общаться и сближаться.
— Как женщины скрывали беременность и происхождение детей?
— Некоторые надевали широкую одежду, чтобы скрыть беременность, и придумывали странные истории. Например, женщина могла сказать, что идет в больницу на операцию по удалению аппендицита, а после рождения ребенка сообщить, что его родила другая. Однако в маленьких деревнях скрыть это было сложно, и многие женщины предпочитали молчать о происхождении детей.
Дети часто становились частью общества, и скрыть их происхождение становилось все труднее. Полностью скрыть прошлое было сложно, но многие старались просто не говорить об этом. В условиях запрета на общение молодые семьи часто не могли быть вместе, что усложняло жизнь женщинам.
— Сколько детей родилось в результате насилия, и что с ними происходило?
— По разным данным, в этот период родилось около 400 тысяч детей в результате изнасилований. О таких детях старались молчать, многие из них попали в детские дома и до сих пор могут не знать о своем происхождении. В советской зоне возникло больше случаев сексуального насилия, так как там находилось больше солдат.
Я почти не касалась этой темы в своей работе, так как среди детей оккупации, с которыми я общалась, был только один случай изнасилования. Тем не менее, понятно, что детей, рожденных в результате насилия, было много, и такие связи создавали трудные отношения между матерями и детьми.
— Как сложилась жизнь «детей оккупации»? С какими проблемами они сталкивались?
— Среди тех, с кем я общалась, стигматизация была не так выражена, хотя оскорбления на улице встречались. Дети могли слышать крики вроде «русский ребенок» или «француз». Они не всегда понимали, что это значит, так как матери не рассказывали им о прошлом. Некоторые замыкались в себе, много читали и избегали вопросов.
Стереотипы о врагах из нацистского прошлого продолжали существовать. Вскоре после войны образы врага не исчезли, и это влияло на восприятие детей и женщин. Британцы и американцы воспринимались более положительно, тогда как французы и советские солдаты оставались «заклятыми врагами».
— Как долго в семьях оставалась тема происхождения детей табуированной?
— Десятилетиями. Из 12 семей, которые я исследовала, только в одной мать открыто говорила о своем романе с советским солдатом. В остальных случаях это оставалось под запретом, хотя все знали о существовании проблемы.
Дети вспоминают, как находили старые фотографии и сталкивались с намеками, которые не могли понять. Когда они задавали вопросы, им советовали не спрашивать об этом. Позже, после смерти матери, часто становились доступны старые письма и фотографии, которые открывали новые грани их прошлого.
— Как много людей пытались найти своих биологических отцов?
— Все, с кем я общалась, пытались. Они понимали, что это может разрушить их представления о родителе, но все же стремились узнать правду. В некоторых случаях происходили встречи с биологическими отцами, хотя не всегда они оборачивались радостными. Большинство описывают эти встречи как теплые, некоторые нашли сводных братьев и сестер, и продолжают искать своих родственников.
На западе и востоке Германии существовали значительные различия в праве и официальной политике. В ГДР «дети оккупации» не учитывались и о них не говорили, что ограничивало возможности для поиска своих отцов. Активные поиски начались там позже, чем на западе, где такие кампании проводились еще в 50-е годы.
— Как «дети оккупации» воспринимают свою идентичность?
— Это интересный аспект. Многие ощущают связь с отцом, хотя никогда его не видели. Люди приписывают себе черты, связанные с родителем, будь то юмор или интерес к культуре другой страны.
В одной американской семье «детей оккупации» отмечают свою связь с природой, как у их биологического отца, который любил проводить время на улице. Одна из моих собеседниц даже реставрировала дома на Урале, чтобы прикоснуться к культуре своего отца.
— Как внуки «детей оккупации» видят свое прошлое?
— Они открыто обсуждают это и воспринимают происхождение деда как нечто положительное и ценное. Для них это особая гордость, что они могут считать себя частью разных культур.
